Голиаф

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Голиаф » Старый Город » Национальный музей современного искусства и галерея "Вазари"


Национальный музей современного искусства и галерея "Вазари"

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Описание будет добавлено

Отредактировано Пандора (03.03.2011 22:23)

2

В этом сезоне в моде мертвые руки.
Пандора быстро шла по галерее в выставочный зал, где ждал ее протеже. Теперь уже известный фотограф Алекс Мюррэй, которого она нашла в одном баре в обнимку с бутылкой спиртного и старым пленочным Кэнон. На заляпанной стойке лежал ворох фотографий, в основном черно-белых или сепийных, по глянцевой поверхности которых скользили грязные пальцы мужчины. Еще один непризнанный гений. Презрительно поджав губы, Пандора тогда хотела пройти мимо…
- Госпожа Шерман! – Алекс бросился ей навстречу, едва Роксана показалась в зале. Искренняя неподдельная радость в голосе. Как и все, он был очарован ей и считал своей музой, ангелом-хранителем, спасшим его в момент отчаяния. А она пока не считала нужным его разубеждать. Талантливый вдохновенный щенок.
- Алекс, - она почти пропела его имя, очаровательно улыбаясь и подавая руку для поцелуя, - поздравляю тебя, теперь ты не просто популярен, а знаменит.
- Только благодаря вам, мадам, - он почтительно склонился над кончиками пальцев.
Роксана только усмехнулась.
…Тогда она пришла охотиться. Ей нравился монстр внутри нее, на пару с которым они с удовольствием запускали руки в распоротые животы своих жертв. Осталось только выбрать, соблазнить, а потом поставить очередной эксперимент над собой и кем-то еще. В голове у каждого своя начинка: лабиринты эмоций, хаотичный клубок экспрессии, холодные грани логики и тонкие лезвия четких построений. У нее в голове жили механические шестерни, напрочь перемалывающие все человеческие эмоции и чувства. Бомба замедленного действия. Пандора сама была сосудом, который мог взорваться в любой момент, обрушив беды на окружающих. Она скользила цепким взглядам по своим случайным одноразовым знакомцам в баре. Все они сюда пришли с какой-то целью: найти на дне бокала покой, познакомиться и развлечься, отдохнуть… такие простые желания. Кто-то сегодня получит все это, но цена будет высокой. Дорогие туфли аккуратно ступают по грязному полу, обходя пьяного фотографа. Он неуклюже развернулся, и на пол к ее ногам упала фотография. Роксана наклонилась, чтобы рассмотреть ее получше…
- У меня не слишком много времени, но я хочу посмотреть твои работы.
- С удовольствием покажу вам, мадам Шерман.
Алекс галантно предложил свой локоть и повел по галерее. Ему нравилось ловить момент, и он азартно по-снайперски щелкал затвором фотоаппарата. Он считал, что создать построенный кадр может каждый, а поймать его только единицы, и за это Роксана его уважала. Алекс предпочитал социальные темы. Нищета, мутанты на свалке, вооруженные столкновения, война – грязь человеческой жизни приобретала в его немых историях духовность. И кто знал, врал ли он. Дети с глазами стариков, взрослые с глазами животных, десятилетние мадонны, ставшие уличными проститутками, пьяницы, глядящие философами, наркоманы, молящие о прощении запекшимися губами. За непонятную любовь к этим отбросам этот талантливый жизнерадостный мальчик едва не погиб, пробираясь куда не следует.
…Рука. Рука истинного, сжимающая… хлеб? Претенциозно… Гамбургер? Пошло… Впрочем, жизнь иногда не оставляет выбора. Скрюченные окровавленные пальцы, неестественно вывернутое запястье… Кто бы это ни был, он очень хотел жить, но ему не позволили. На заднем плане в затемнении морда собаки, лежащая на лапах. Унылые дворняжьи глаза. Где ты снимал это, милый? Отчаянье, рука, кровь, запястье, собака, скорбь… это было отчаянно красиво и смертельно печально. Один маленький клочок бумаги выражал больше чувства, чем она сама за эти годы. Пандора перевела взгляд на засыпающего пьяницу и велела своему телохранителю погрузить бесчувственное тело в свое авто. С тех пор у пор у нее появился новый раб, а мир узнал Алекса Мюррэя. 
Они шли от стенда к стенду, от одной вопящей истории к другой. Все эти снимки объединяло одно безумно открытое выражение эмоций, страдания ли, радости… Все они хотели поделиться частицей своей жизни. Пандора слышала их голоса, которые орали наперебой, и думала, насколько она иная. Ее давно ничего не трогало, оставался только научный интерес. И жажда власти, за еще один кусок которой ее маленькие хрупкие ладошки превращались в хищные клешни гарпии. Вполголоса слушая фотографа, Роксана задумалась об источнике, о котором узнала совершенно случайно. По слухам он давал неограниченные возможности. Что может быть лучше? А возможные опасности только подогревали интерес. Нет-нет, она получит его любым способом.
Роксана улыбнулась своим мыслям, глядя на Алекса. Тот вдохновенно вещал о концепции фотографии, думая, что она улыбается ему.
--… только когда я вышел оттуда, я заметил, что плачу. Но кто-то должен показывать людям, как бывает в жизни, поэтому она здесь, моя лучшая работа.
Она только сейчас поняла, что стояла пять минут перед изображением и не понимала, что перед ней. Бетонная коробка, с черной подводкой сажи, месиво из каменного крошева, осколков стекла и человеческих останков. Она вспомнила, как в прошлом году произошел взрыв торговом центре. На первом плане лежала, безусловно, мертвая женщина, с поломанными обожженными крыльями, которыми она в попытке отчаяния закрыла ребенка, чудом выжившего в этой мясорубке. Девочка выглядывала из мертвых объятий и, кажется, не пыталась выбраться. Наверное, из-за шока. Она не плакала, просто смотрела в сторону и, как будто, ждала чего-то, прижавшись щекой к неживой руке, глядя недетскими глазами. Под картиной было название «Психея».
- Иди, Алекс, ты должен уделить время и другим. Я постою тут.
- Хорошо, мадам Шерман. Надеюсь, вы еще побудете здесь.
Она кивнула и замерла перед стендом. Эти люди жили незнакомыми для нее понятиями. Они любили и ненавидели, радовались и скорбели, жертвовали собой и предавали с одинаковой силой, нелогичной и непонятной. Крылья у мертвой матери были черные.

3

Беззвучно застыло время, ограждая прозрачным куполом верующих от сомневающихся, невинных от грешников, тех, кому суждено умереть стократ, от тех, кто уже бессмертен. Стены не стали меньше или больше, а потолок не собирался рухнуть на голову виновных и тех, у кого ещё есть выбор. Он просто расступился, словно перед скальпелем растянутая кожа, и из расселины закачалась на ниточке Пустота. Она бы хохотала, как безумная, если бы имела рот. Язык. Клыки, чтобы скалиться, захлёбываясь от веселья. Глаза. Голову. Голову с узкой прорехой для волшебных возможностей простых смертных. Но нет. Пустота была иллюзорна, и тенью отметила лица тех, где отражалась в глазах себе подобных. Не тот, не тот, не та и не этот. Отчаянная волна комического разочарования и выдох, от которого у присутствующих встали бы волосы дыбом, если бы они были способны слушать движение времени. Они просто боялись. Кроме, возможно, её. Точно сложенные чёрные крылья за спиной. Рассечённая вдребезги память. Кровавая судорога в переполненной влагой гортани. Улыбка не пустоте. Улыбка смерти. Улыбка, напоминающая Пасть…
Маленький кулачок девочки крепко стиснул чёрные перья крыльев погибшей матери. Личико стало хмурым. Ей было очень жарко лежать в объятьях из кишок, которые липкой патокой обволакивали её тощее тельце. Девочка смотрела болотного цвета глазами на истинную, а ветер теребил её спутанные волосы цвета созревшего каштана. Кукольная прелестная тень в кишечной утробе мертвеца. Бутон губ раскрылся в протяжном вопле. Это был крик обезумевшей от потери щенков суки. Это был вопль отчаяния сотен живых на тонущем корабле. Это был ужас существа, который чувствует, как инъекция со смертельной дозой яда попадает под тонкий слой кожи, чтобы проскользнуть в жировой слой, мышцы, мясо и добраться до сердца. Это неизбежно, как смерть любимых. Как тлен.
«Помоги ей, что же ты застыла, Пандора, что же не подашь ей руку? Ты медленно дышишь. Ты не умеешь распорядиться ею. Как сможешь ты распорядиться собой, моя Улыбка?»
Девочка с фотографии открывала рот и смотрела на демона. Просто говорила. А её мёртвую мать медленно поедали крысы, погружаясь своими крошечными клыками в её неловко скрюченное тело. Кровавые ошмётки разлетались вокруг, и те, кто был в стае послабее, те подбирали лакомство на лету. Вогнав в глотку перья, животные прожирали себе проход к пышному, словно сливки, месиву из кишок, который жгутом обвивал ребёнка.
«С тобой будет то же, Улыбка. Зачем тебе это? Зачем тебе кормить армию крыс? Видишь, они поглощают твою плоть заживо, и ты кричишь, Улыбка! Кричишь!»
Лицо малышки растекалось, словно его стирали изнутри, изменяли черты, ломали кости, расчерчивали разрез глаз, и не прошло и мгновение, как из ободранного костяка чёрных перьев на Пандору смотрела она сама. Это её пыталась уберечь мать. Это её, урча, поглощали огромные крысы. Это её рот был распахнут в вопле ужаса.
«Зачем тебе моя часть, Улыбка, мой источник, моя сила? Тихо все, тихо!»
Пандора на фотографии больше не могла издать ни звука. Воздух зазвенел от тишины. Фигуры присутствующих застыли. Недосказанные выражения на лицах. Недоулыбки. Недопонимание. Сделанные глотки алкоголя, так и повисшие озерцами у приоткрытых руб. Ожившими были только фотографии. Пальцы крепче удерживали хлеб. Под ногтями застревали крошки. Пульсация вен под тонкой кожей.
Она ждала. Пасть ждала. А Пустота мечтала подружиться со своим отражением в глазах Пандоры с фотографии.


Вы здесь » Голиаф » Старый Город » Национальный музей современного искусства и галерея "Вазари"